"Назад в ГСВГ"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Назад в ГСВГ" » Wurzen. Вурцен. » Ракетная База. В.Ч. П.П. 38690 ·


Ракетная База. В.Ч. П.П. 38690 ·

Сообщений 171 страница 180 из 714

171

Сергей и все участники форума здравствуйте . На фотографии  в начапе страницы казарма апртб  справа, слева столовая, клуб, художественная мастерская .В мастеркой правил службу писарь чертежник ,самородок художник Ваня Молчанов . Он был призван  в  армию  из  Белгородской области в 1963 году. Ваня ! Отзовись! Хочется  узнать  о житье бытье  друзей товарищей  служивших со мной вв.ч. 52214-320 орд  и  АПРТБ.В ДИВИЗИОНЕ Я СЛУЖИЛ ВЫЧИСЛИТЕЛЕМ ДИВИЗИОНА недолго  в АПРТБ  РАДИСТОМ ,НАЧАЛЬНИКОМ РАДИОСТАНЦИИ  Р-103. В здании казармы в1963 году на первом этаже были классы и штаб АПРТБ  на втором этаже спальные помещения  АПРТБ , 3 ЭТАЖ И ЧЕРДАЧНЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ  занимал 320- ОРД.

172

Добрый вечер друзья! Рад вас приветствовать! Сереже Челпанову отдельная благодарность, Сережа - спасибо!
Услышал знакомые фамилии и память приободрилась. Самойленко, Солодовников, Мандраков - это же родные командиры. Хочу спросить у Евгения Долгова, Евгений, а в каком году они прибыли в часть? Если мне не изменяет память, то Самойленко потом уехал в Союз где-то в начале семидесятого, поговаривали, что в Прибалтику и на генеральскую должность. За ним последовал Степан Иванович Мандраков - замполит, а вот начштаба Солодовников остался еще и на семьдесят первый год.

173

Валентин! Рад снова видеть вас на форуме!!!

174

ракетчики..

http://uploads.ru/t/f/G/n/fGnND.jpg

http://uploads.ru/t/7/2/8/728QM.jpg

http://uploads.ru/t/E/T/g/ETgqe.jpg

третий и танковый баты

http://uploads.ru/t/g/W/8/gW89z.jpg

....и на плацу растут деревья....

http://uploads.ru/t/S/N/8/SN89x.jpg

теперь это все в памяти нашей....

175

Доброго всем дня! Я тут немного посмотрел у себя в записях  и обнаружил несколько давно записанных историй. Пара из них касается нашего пребывания в карантине перед отправкой в Германию. Вообще-то, наверное, воспоминания и надо было бы начинать с самого начала, но опыта мемуаристики нет и, вышло так уж, как вышло. В общем – не стреляйте в пианиста, играет, как может!
Герои вымышлены, но факты имели место быть. Итак….

С пересыльного пункта всех повезли в прекрасную страну Карелию. Выгрузили на небольшой станции и погнали в казармы танкового полка. Призывники шли кто, в чём и кто как. Ни строя тебе, ни порядка. Шли, бодрились, посматривали по сторонам.
А назавтра их переодели в воинскую форму и стали они, почти, бойцами Красной Армии.
Снегу в тот год насыпало, ну-у…. скажем культурно - по пояс. Зима стояла прекрасная, тихая и только корабельные сосны качали головой, глядя на наших бравых парней. Через неделю строевых занятий и седьмое ноября подошло.
Как и полагается, перед обедом, замполит полка сказал всем пламенную речь об вечно живом  Октябре. В клубе было тепло и, контингент малость прикемарил, но время аплодисмента не пропустил и зал вздрогнул, ожил от рукоплесканий, кашля и шарканья солдатских сапог. А потом и на праздничный обед пошли.
Щи были, все равно с мерзлой капусты, а вот на третье дали компот и по два оладушка. Праздник, ведь как-никак!
Вернувшись в казармы, ради праздника, занялись своими делами. Но в основном думали, как бы выпить. Ну, праздник или нет? Да мы бойцы или нет!?  Для начала освободили магазинчик в своем городке. Но этого же оказалось мало!
И когда уже стемнело, послали гонцов в соседний городок за добавкой, гулять так, гулять!  Выбрали самых прытких, по снегу-то быстро ли дойдешь, а успеть надо!
Взяли, кто вещмешок, кто что, а наши – чемодан. И лесом, лесом, след в след ушли за добавкой.
Тем же манером, стали возвращаться обратно.
Ручка в чемодане оторвалась на первом километре, но солдат, он всегда солдат. Одним ремнем обвязали чемодан, вторым зацепили и потянули по снегу волоком, как немцы в Сталинграде.
Вот в таком виде и встретил их патруль. Кто был с вещмешком, тот рванул в сторону, в темень лесной чащи, наши тоже рванули, да чемодан за пень зацепился. Ну их и взяли.
Что ж, остались мы недопитые, но спали крепко. Других - то всю ночь рвало и мутило, кто до умывальника добегал, а кто и на соседа с нижней койки поливал. Да, было дело…
Утром, после тщательной уборки помещений, всех выгнали на плац и построили. Стояли на снегу и зябли от ветра и сырости. Замполит говорил гневно-воспитательную речь, но все смотрели на чемодан и пару вещмешков, которые стояли рядом с офицерами.
К концу речи молодые офицеры открыли чемодан, развязали мешки и стали доставать оттуда бутылки с водкой. Откупоривали их и выливали содержимое на плац, прозрачная, как слеза  жидкость потекла ручейком.
Никогда не сможет сознание русского человека вместить в себя подобное варварство, и солдаты зашмыгали носами, пытаясь уловить запах.
«Водка?» - спросил кто-то беспокойно.
«Да не-е …вода» - уверенно отвечал другой.
«За ночь всё сами же и выпили» - добавил третий.
«Вот, ведь \Стая женских особей\, а» - солидно произнес Сивкин.
Сержант Коржиков с удовлетворением посмотрел на бойца. Быть солдату!

        Желудок Сивкина никак не мог привыкнуть к полусырой картошке и мерзлой капусте, а посему расстраивался.
Сивкин сидел на койке второго яруса, и думал написать письмо на родину,  когда в желудке опять взбурлило. Схватив шапку, Сивкин скатился вниз и рванул в туалет.
Дощатый туалет стоял позади казармы, ближе к лесу и имел где-то мест двенадцать для исправления большой нужды. В дыры всегда дуло и сквозило, по их краям намерзла позеленевшая моча, а пол был весь засыпан снегом.
Влетев в туалет, Сивкин рывком спустил штаны и присел над дыркой. Внизу заляпало.
И тут из соседнего «очка» туалета высунулась голова в противогазе и матерно что-то забубукала. Ошарашенный Сивкин от такой неожиданности ударил вниз струей. Глаза за стеклами противогаза бешено завращались, и голова нырнула обратно вниз, а в задницу Сивкина затыкали чем-то деревянным. 
Подхватив штаны в обе руки, Сивкин сорвался с места и, вылетел из туалета прямо в лес. Присев для порядка за сосной Сивкин дал волю своему организму, а сам стал потихоньку приходить в себя.
Когда же он вернулся в казарму и открыл дверь к себе в комнату, то ему в нос шибануло таким запахом навернутых на сапоги солдатских портянок, что он покачнулся.   

Заканчивая пришивать к гимнастерке подворотничок, Сивкин услышал, как от двери заорали:
- Сивкин! Сивкин!! Тебя зам. комвзвода ждет!
- Где!
- Где, где! В коридоре!
Натянув на себя гимнастерку, и схватив шапку, Сивкин выбежал в коридор.
В коридоре возле окна, в пол-оборота к нему стоял зам. комвзвода сержант Коржиков. Сержант Коржиков был танкистом и гордо носил на себе диагоналевую гимнастерку, а из кирзовых сапог упорно пытался сделать хромовые.
Сутулясь и шлепая по полу сапогами, Сивкин подошел к сержанту и отдал честь. Сержант глянул на него и чисто по - военному спросил:
- Сивкин, это ты на деда насрал?
- Я – сугубо по-штатски отвечал Сивкин.
- Что – я! – сержант внимательно посмотрел на Сивкина – что – я? Сивкин, твои родители кем будут?
- Папа у меня – профессор филологии – отвечал Сивкин.
Что такое – профессор, Коржикову было известно, а отнеся филологию на счет женских болезней, дальше он уже и не спрашивал.
- Так вот, Сивкин, ты об этом лучше помалкивай, а то тут уже приходили. Расходились … - и озлившись, добавил – да пошли они… Здесь я -  командир! Понял Сивкин? – окинув взглядом новобранца,  добавил – А солдатскую науку постигать надо, профессор! – повернулся и пошел прочь по коридору.
- Хорошо, товарищ сержант – вдогонку ему сказал Сивкин.
Под диагоналевой гимнастеркой сержанта только плечи шевельнулись.

И только уж потом, со временем Сивкин узнал, что неисправимых «губарей» время от времени да и посылали сдавать нормативы по очистке туалета от промерзшего дерьма. И упражнение это называлось по-военному просто: «Солдат в танке».


Новобранцы с любопытством смотрели на бравого лейтенанта, который прохаживался перед строем.
-Так, бойцы, слушай внимательно! Нужны кадры в солдатскую самодеятельность, кто что умеет: петь, плясать, читать стихи, играть на инструментах, прошу не скромничать, а докладывать!
Поправил портупею и сел за столик.
- Ну, кто первый!
Четко сделав шаг, вперед из строя вышел рыжий, осеннего солнца, невысокий солдат.
- Я, товарищ старший лейтенант! Рядовой Пеньков!
- Гм, гм, я – лейтенант, рядовой Пеньков!
- Так точно, товарищ старший лейтенант! Разрешите спеть!
- Хорошо Пеньков, что вы исполните?
- Нескладухи! Можно под гармонь, а, товарищ старший лейтенант?
- Можно, пробуйте…
Рыжий, осеннего солнца, новобранец взял гармонь, сел на табурет и, склонив голову, растянул меха. Пробежал пальцами по клавишам, прислушался. Потом лихо, встряхнув стриженой головой, рванул на груди гармошку и протяжно завыл:

По реке плывет зубило
Из села Кукуево,
Все равно оно утонет
Железяка х……ва!

        Лейтенант схватился за голову, а бойцы заржали.
- Стоп, стоп! Пеньков, стоп… хватит! Все! Становись в строй!
Пеньков растерянно посмотрел на лейтенанта, ему казалось, что пел он хорошо, ведь не зря же его девки любили. Но тут, видишь ли – армия, может, что и не так? Отложив в сторону гармонь, направился в строй. Остановился и, с последней надеждой спросил:
- А, может, я лучше спляшу, а, товарищ старший лейтенант?
- Нет, Пеньков, спасибо, становись в строй.
- Есть, товарищ лейтенант! – и Пеньков, до невозможности огорченный, занял свое место в строю.

176

http://uploads.ru/t/3/1/C/31C7q.jpg

Вот она наша карельская казарма, как и тогда вся в снегу, только заброшенная стоит. Наверное, убрали полк, а в наше время, как вы и поняли, жизнь била ключом. Здание финской постройки, мощное, стены толщиной больше метра, помещения и коридоры просторные. Умели маннергеймы строить, умели.
В карантине нас было, точно и не скажу сколько, но, наверное, около батальона, с непривычки казалось, что очень много. Во всяком случае, хлопот с нами было предостаточно. 
Условно нас делили на три партии; часть в Польшу, часть в Германию и, пятьдесят человек на Кубу. Будущим «кубинцам» мы завидовали, так и говорили, ну что, пока вас туда довезут – полгода пройдет, да назад – полгода и сколько там той службы и служить вы будете в одних трусах, потому как там жарко. Впрочем, точно никто не знал, куда он попадет.
В помещениях жили повзводно, спали в два яруса. Порядок старались поддерживать, но это был, конечно же, не германский ordnung, а нечто среднее между вольным цыганским табором и Брестской крепостью после бомбежки. Сержанты наши командиры ходили слегка подшофе, так как деньги у нас были, а магазинчик работал исправно и выторгом своим дорожил. А выторг был точно.
Ребята, и через сорок лет невозможно забыть то картофельное пюре с кусочками недоваренной картошки и плавающую в нём вареную рыбу на ужин, которую никто не ел, а пили только чай с хлебом,  недостаток же калорий восполняли из магазинчика.
Покупали и ели всё, что только можно было съесть консервы, хлеб, макароны, крупу и даже какую-то детскую муку в пачках (было и такое), а об одеколоне так и говорить как-то неудобно, вы ж понимаете, что он исчез мгновенно.
Жили без больших приключений, но пару историй вспомнить можно.

Первая о том, как веселый и шебутной Колька остался в полку служить, на родной так сказать земле.
Дело в том, что у Кольки была одна из наилучших профессий во всем Союзе, он был – «варилой». И местный старшина из ремонтного отделения накрыл его своим глазом. Проверку на мастерство Колька у него прошел, и старшина всё кружил и кружил вокруг да около, не зная как выдернуть его из наших боевых рядов для своей службы. Строгость там какая-то была в этом отношении. Но как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.
После занятий, когда народ, сидя на койках, успокаивал свой аппетит, чем только мог в комнате появился всегда улыбающийся Колька и с маху сел возле ребят, где те угощались консервами. И тут его веселая улыбка вдруг сползла с лица, а глаза наоборот побелели и полезли на лоб. Молча и осторожно он стал подниматься с койки, сгибаясь в поясе. Ребята перестали жевать и тупо уставились на необычную фигуру. Да, у бойца из ягодицы торчал перочинный ножик.
Быстро проглотив застрявшую от удивления пищу, все засуетились.
Кто хотел сразу же вынуть из Колькиной задницы нож, кто успокаивал его, а кто-то сбегал в санчасть, и оттуда примчались санитары с носилками, они тут же уложили Кольку на свои носилки лицом вниз, накрыли одеялом и поспешили обратно.
Пока то, да сё прибежал наш командир, всех построили и задали единственный вопрос: «КТО?!»
« Да никто, товарищ капитан, сам на него сел»
«Сам?»
«Ну да, сам. Мы открывали консервы, а нож положили рядом, вот он на него с маху и сел»
«Точно?»
«Так точно, товарищ капитан!»
Фу-у-у…. У капитана отлегло от сердца, а наш Колька остался служить на родине, вот ведь повезло же товарищу, а!

Полагаю, что пока новобранец не держал в руках оружие топор ему давать опасно.
И тому есть подтверждение.
Чтобы как-то занять до окончательной отправки к месту службы нас после строевой подготовки отправляли ещё и на всякие там подсобные работы, а иногда даже и с утра уходили на работу.
Наладили нас как-то лес рубить вдали от части. Расчищали там что-то, вырубали заросли, срубали деревья, очищали их от веток и сучьев, для мужика – плёвое дело, но не для бойца. Рука ведь ещё не стоит, глаз не намётан, машет топором куда попало и рубит по чём попало. В итоге – одна травма и два изрубленных сапога.
В первом случае товарищ обрубал сучья на поваленном дереве, ну топор скользнул и рубанул он себя по голени. Голенище испортил и рану себе нанёс, хоть и неглубокую, но изрядную, крови…. Но старшина был – старшина, увидев такое дело быстро скомандовал: «Кто может, доставай и поливай на рану!» Желающих спасти товарища от верной смерти нашлось с избытком, внести свою струю в дело спасения пострадавшего – благородно. Продезинфицировали его лет на сто вперед, еще и рубаху порвали на перевязку, не пожалели, на войне понимаете ли, как на войне.

Второй случай оставил незабываемое впечатление. Боец срубал деревцо и неверным ударом топора рубанул себя ещё и по передку сапога.
Короче, раздается испуганный голос:
«Товарищ старшина! Товарищ старшина!»
Бойцы, как и старшина, уже наученные предыдущим случаем, сразу же бросились на голос взывавшего и, что они увидели: стоит боец, в руках топор, лицо бледное, глаза на лбу, а на снегу лежит часть отрубленного юфтевого передка, передок так наискось и отрублен, а из обрубленного сапога торчит большой голый палец и шевелится.
Немая сцена.
Первым очнулся старшина.
«Палец цел?»
«Не знаю»
«А ну пошевели!»
Боец шевелит пальцем и, с не меньшим, чем все остальные изумлением отмечает, что – да  палец шевелится.
«А как ты это сделал?» - задал разумный вопрос старшина.
«Не знаю» - приходя в себя, растерянно отвечал боец.
«Вот мать твою, а….- почесал затылок старшина – сколько служу, а такого ещё не видел».
Да мы, впрочем, тоже такого не видели, поэтому и забыть нельзя.
Работу прекратили, бойца заставили перемотать портянку, чтоб палец не отморозил, вещдок в виде отрубленного наискось передка старшина сунул себе в карман и мы потихоньку потянулись обратно к себе в казарму.
Шли и думали «Вот ведь как хитро устроена природа, не подтяни мгновенно палец, отрубил бы себе на хрен».

177

Вот ещё один рассказик – памятка, но это уже про Вурцен и собранным здесь фактам можно верить.

В медслужбе было всего две штатных единицы: врач – капитан  и старший санинструктор Саня Букин.
Но кто был главным? Главным был старшина Букин. Он и лечил солдат. Всегда лечил и при  любых обстоятельствах. На столе у старшины стояли две стеклянные банки с таблетками. В одной из них были таблетки от головной боли, в другой – от желудочной.
Так вот – старшина и был главным, а капитан, что ж – капитан, он так капитаном и оставался, к нему-то, зачем было обращаться?
А к Сане Букину шли каждый день, особенно в дни кросса и марш-броска.
С самого ранья в медпункт заходил боец и, отдав честь, жаловался:
- Товарищ старшина, желудок расстроен, никакого спасу нет, может, дадите таблетку, а?
Букин открывал банку, запускал туда руку и давал таблетку.
- Товарищ старшина, а можно я на марш-бросок не пойду?
- А что, у вас сегодня марш-бросок? – спрашивал старшина.
- Так точно, с выкладкой.
- Ты смотри, вот ведь как…. Вдоль канала?
- Да, вдоль канала.
- Так ты и беги, а если вдруг чего, присядь под кустиком, кто ж тебя там с утра увидит –  говорил Саня и смотрел на бойца такими добрыми глазами, что тот, отдав честь, поворачивался и выходил из кабинета.

Выйдя, щелчком стрелял таблеткой в дневального и мрачно шел на марш-бросок. Дневальный ухмылялся и думал: «Вот сачок, а! Отмазаться хотел!»
Саню, в общем – то все любили и не обижались.
Бывали, конечно, и у старшины свои заезды «на учения». Жене говорил, что выезжает в поле, а сам затворялся в части и, пока не приканчивал весь запасенный спирт с «учений» не возвращался. Домой же появлялся уставший и посиневший от пережитых тягот армейской службы, отчего жена сокрушалась и заботливо приводила Саню в прежнюю форму.
Так вот, однажды…
После обеда, в тихий летний день, когда и солнце и солдаты были разморены от трудов своих, а офицеры, после занятий, ушли домой, в комнату влетел сержант и заорал:
-Так, бойцы! Всем подъем! Койки заправить и выровнять, принадлежности в тумбочках  разложить, как положено, табуретки поставить на место! Побриться, помыться и поменять подворотнички! Сапоги почистить!
- Старшой, что такое? – спросил дед.
- что такое, что такое! Комиссия едет! С генералом, поняли! На койки не ложиться, сидеть на табуретах!
Бойцы, ругаясь, начали наводить порядок. Казарма засуетилась.
Минут через пятнадцать стали появляться офицеры и тоже включались в наведение порядка. Через полчаса дозвонились до командира части. Пыхтя, пришел и он. На соседнем, плацу забегали люди. Гарнизон загудел.
Комиссия! С генералов во главе!!
И только, когда уж и начальник гарнизона прибежал, тогда кому-то в голову пришла мысль:
«А что собственно, за комиссия? И что проверять-то будут?»
Стали звонить в штаб армии и по своим каналам узнавать: «Кто поехал и зачем?»
В армии удивились: «Да никто никуда не ехал! Разберитесь на месте».
Что ж стали разбираться на месте, как и положено военным. Сверху – вниз.
Ну, и.… Да что «ну, и…» Дошли до поваров в столовой, а те и сказали:
«Да зашел тут Саня, ещё не просохший от своих «учений» и давай нам наводить порядок - Генерал едет! Генерал едет!!»
Порядок, конечно же, в столовой навели, но ведь и весь гарнизон подняли по тревоге.
Кончилось все тем, что начальник штаба, как и положено военному, обложил старшину матом и приказал присвоить ему звание:

«НАЧАЛЬНИК ПАНИКИ ГАРНИЗОНА».

В жизни, конечно, всё бывает несколько проще и прозаичней.
Все помнят, как мы там маялись в своих добротных юфтевых сапогах. У кого грибок на ногах, у кого нарывы, фурункулы, карбункулы  и прочая, и прочая, чего только не было.
Не обошло это и меня, как - то летом образовался у меня нарыв на сгибе стопы, да такой, что и ходить стало невозможно. И вместо того, чтобы отсвечивать на солнце начищенными голенищами, хромал я по казарме в фетровых тапочках. В общем, нужно было резать.
Да вот беда, наш санинструктор Саня был в отпуске, а несколько субтильный капитан вызывал, как бы это сказать, сомнение, что ли в неизбывной славе военной русской хирургии.  Но как бы там ни было, а резать было надо, и я похромал на первый этаж в медпункт.
Капитан встретил меня с явным удовольствием, ведь ему предстояло сделать нечто оживляющее скучный пейзаж здоровых солдатских будней.
Уложив меня на кушетку, осмотрел ногу и удовлетворенно хмыкнул. Потом выглянул в коридор и шумнул дневальному: «Сорока! Принеси с кухни полстакана соли!» (это я запомнил).
Я лежал на кушетке, капитан возился со своими инструментами и что-то мурлыкал себе под нос.
Я спросил у него:
- Товарищ, капитан, а укол будете делать? – в смысле, обезболивающий.
- Укол? – он посмотрел на меня поверх очков – Ты – боец?
- Так точно – боец!
- Так зачем тебе укол?
И то верно, зачем мне укол, дайте мне гранату с сапёрной лопаткой, и я с ними дойду до Берлина.
- Будем так резать, так здоровее. Ты только руками за края кушетки держись.
Держись, так держись, будем держаться. Я думал, как буду держаться за края кушетки, а капитан пустился в рассуждения о том, какие раньше виды обезболивания применяли в воюющих армиях. И когда он дошел до флота адмирала Нельсона, где прежде, чем оттяпать тебе руку или ногу глушили по голове большим деревянным молотком, появился дневальный Сорока с полстаканом соли.
Я взялся за края кушетки руками, а капитан, помахав в воздухе остывающим скальпелем, полоснул им по нарыву. Боль была, но не такая, которой пугал меня капитан. Пока он чистил рану от гноя, я продолжал держаться за кушетку, когда же он это сделал, я сложил руки на животе и расслабился.
Капитан возился со своими баночками и мензурками, я расслабленно смотрел в потолок и, кода он склонился над моей ногой, ничего страшного не ожидал. И тут вдруг я взвыл от жгучей боли. Он со своей мензурки плеснул мне в  развернутый разрез раствор своей кухонной соли. Мужики, это как горячим утюгом по геморрою, ну не меньше будет.
Глядя на мою реакцию капитан удовлетворенно хмыкнул – здоровая реакция.
Не остыл я от прежней боли, как он нарезал бинт, свернул из него маленькие жгутики, вымочил их, опять же в рассоле и стал заправлять в рану. При этом доверительным голосом сообщая, что это и есть самое лучшее и здоровое средство от всяких там нагноений. Да мне уже, собственно было всё равно – брать Берлин или идти дальше к Гибралтару.

178

По военно-медицинской подготовке у меня была «четверка». А всё оттого, что сдавал зачеты я одним из последних, дело шло к обеду и проверяющий майор, наверное, больше думал об обеденной рюмочке, нежели о чем другом.
Отвечал я неплохо и, всё было бы хорошо, если бы на его дополнительный вопрос: «Можно ли накладывать жгут на шею человеку?» я с недозволенной веселостью отвечал:
- Так точно, товарищ майор, если нужно – то можно!
Майор посмотрел на меня пропащим взглядом и поставил «четверку», положение не дозволяло ему разделять со мной жизнеутверждающий оптимизм.
Но всё равно, я и с «четверкой» неплохо справлялся в боевых условиях.

Выехали мы на учения. Летом. И лето было прекрасным. Расположились в каком-то лесу, развернулись, как положено, посты выставили и, пока суд да дело, ударились в рекогносцировку местных окрестностей. Рекогносцировка нам показала, что в зоне наших действий находится некий водоем и, возможно зарыбленный. Это было уже кое-что и, глаз у наших бойцов загорелся.

Вообще-то если правильно понимать национальные инстинкты, то к разным людям можно относиться и вполне сносно, по-человечески. Ну вот, скажите, откуда немец получает свою рыбу к столу, ну, известное же дело – с кухни! А вот наш, зачастую, садится в свой утлый каяк и отправляется в бушующее море  за своим обедом и, тут еще неизвестно кто и кем пообедает. Так, что если у немцев инстинкт, в основном – кухонный, то у нас он повсеместно – отважный.
И вот, подчиняясь своему инстинкту, наши бойцы отправились на рыболовлю. Взяли с собой пару масксетей, с крупной ячейкой и с ячейкой маленькой. Крупной сетью оттянули немного в сторону к берегу ряску, а мелкой прошлись уже с надеждой на улов.
И так набрали уже где-то ведра два рыбы, когда со штаба армии пришел сигнал на смену дислокации. Что тут началось…
Все забегали, гонцов к рыбакам послали, те заторопились и, вытягивая на берег, сеть Володька (из Москвы был парень) порезал себе подошву ноги об стекло. Короче, сети тащат, рыбу несут, а Вовик хромает, как тот красный командир («… след кровавый стелется по сырой траве…»).
Стали искать Саню – санитара, так он как всегда находился возле кухни и уже в глухом горизонтальном положении. Спрашиваем, а спирт остался? В ответ только головой покачали, спирт отдыхал вместе с Саней. Ладно, говорю, давайте ко мне в салон у меня там «тройник» есть, перевязку на марше сделаем. Загрузили Вовика в салон  и поехали, и когда уже выехали на трассу, я приступил к сдаче нормативов по военно-медицинской подготовке.
Вовика положили животом вниз, ногу завернули пяткой вверх, один товарищ его удерживал, а я приступил к перевязке. Раскрыл порез, а он был где-то сантиметра три – четыре в длину и в сантиметр глубиной, сначала промыл его чистой водой и прочистил свернутым бинтом, а потом, как и надлежит в Красной Армии, плеснул туда «тройника». Вовик матерился до самого конца перевязки и, самым что ни на есть грубым образом. А потом устал и затих.
Назавтра небритый Саня подошел ко мне и строго спросил:
- Ты повязку правильно наложил?
- Так точно! – отвечал я – Дышит.
- Ну, смотри, приедем в часть, я проверю.
- Гут – на том и разошлись. А когда через несколько дней вернулись в часть, так на Вовике всё зажило, как на солдате, без следа и последствий.
Эх, майор, майор, ведь в жизни всегда есть место для оптимизма.

А рыбку мы покушали, чистили её всем кагалом. И ещё, должен вам заметить, что:  как хорошо иметь в жизни правильный инстинкт.

179

Добрый день ныне не воинствующие бойцы , участники форума!Спасибо за фотографии !У меня пока нет технической возможност выложить фотографии с сюжетами службы в АПРТБ !По поводу прибытия в часть отцов командиров сообщаю. В 1965 году прибыл  Самойленко , затем  Мандраков  и  потом Солодовников в начале 1966 года

180

Помнятся  командиры подразделений 1- управление капитан Виктор Андревич Иванов он же начальник связи.Парковой батареей командовал капитан Стародуб .4 подразделением командовал майор Солоденко. Хоз взводом командовал капитан Шинкаренко . Взводом охраны командовал ст лейтенант Глазков. Главным инженером начальником артвоорухения был подполковник Мешков. Начальником автотракторной службы был капитан Кухаренко.Да санинструктора Яцкина я помню.Он заменил сверхсрочника ст сержанта Орла .


Вы здесь » "Назад в ГСВГ" » Wurzen. Вурцен. » Ракетная База. В.Ч. П.П. 38690 ·